12+ Поэтический звездопад «Я лиру посвятил народу своему», в рамках юбилея поэта Александра Блока (28.11.1880), поэта и писателя Константина Симонова (28.11.1915)

Каждая эпоха рождает художников слова, которые всем существом, всеми мыслями, всей жизнью, всем творчеством очень точно соответствуют именно этому времени, именно этому народу. Они родились для того, чтобы стать голосами этой эпохи, голосами своего поколения.

«В стихах всякого поэта 9-10, может быть, принадлежит не ему, а среде, эпохе, ветру…» Это сказал Поэт, не просто поэт, а великий русский поэт. И эти слова можно с полным правом отнести к их автору. Он был «сыном своего времени», представителем и выразителем бурной эпохи начала XX века.

Даже внешне Блок удивительно соответствовал идеальному образу поэта, что подтверждают воспоминания современников. Максимилиан Волошин, например, заметил: «Рассматривая лица других поэтов, можно ошибиться в определении их специальности: Вячеслава Иванова можно принять за добросовестного профессора, Андрея Белого за бесноватого, Бальмонта за знатного испанца, путешествующего инкогнито по России без знания языка, Брюсова за цыгана, но относительно Блока не может быть никаких сомнений в том, что он поэт…»

Итак, год 1880… 28 ноября в семье профессора Варшавского университета Александра Львовича Блока родился сын. Его назвали Сашей, наверное, в честь отца. Литературу в семье знали и любили и неудивительно, что эта любовь передалась и мальчику, наделённому природой удивительным поэтическим даром. Писать Саша начал рано, но и первые стихи, наивные еще, мальчишеские, уже поражают композиционной и певучестью слога.

В 1891 году он поступил в гимназию и здесь впервые познакомился с казенщиной и гнетущей несвободой. Но дома, при дружеской поддержке и участии матери, Саша составляет, издает свой семейный журнал «Вестник», куда помещает свои первые литературные опыты.

Когда Блоку исполнилось 17 лет, пришло другое увлечение – театр. В имении он основал Шахматовский частный театр, где вместе с двоюродным братом исполнял главные роли.

Но произошло событие, заставившее его вновь вернуться к стихам. На одном из курортов в Германии, где жизнь была скучна и однообразна, с милой темноволосой и голубоглазой соотечественницей Ксенией Садовской.

Первая любовь… Вообще, любовь для Блока – это романтическое, возвышенное преклонение перед любимым существом.

Внимай страстям, и верь, и верь,

Зови их всеми голосами,

Стучись полночными часами

В блаженства замкнутую дверь, —

так писал он позднее, вспоминая то чудесное время и женщину, которую называл «гением первой любви».

Рассуждать о Блоке нельзя вне его лирики, вне самого ее звука.

Есть минуты, когда не тревожит
Роковая нас жизни гроза.
Кто-то на плечи руки положит,
Кто-то ясно заглянет в глаза…
И мгновенно житейское канет,
Словно в темную пропасть без дна…
И над пропастью медленно встанет
Семицветной дугой тишина…
И напев заглушенный и юный
В затаенной затронет тиши
Усыпленные жизнию струны
Напряженной, как арфа, души

Осенью 1898 года Блок – студент юридического факультета Петербургского университета. В это время он начинает первую рукописную тетрадь стихов. Тогда девиз его жизни – «все или ничего» — вечный девиз молодости. И к этому времени относится первое знакомство с Любовью Менделеевой. Так в жизнь Александра Блока вошла любовь. 800 стихотворений, посвященных Любови Дмитриевне Менделееевой, составили потом цикл стихов о Прекрасной Даме… В их числе била и, принесшую ему громкую известность баллада «Незнакомка».

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.
Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.
И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.
Над озером скрипят уключины,
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.
И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирен и оглушен.
А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino Veritas!» кричат.
И каждый вечер, в час назначенный,
(Иль это только снится мне?)
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
И странной близостью закованный
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

Об отношениях Александра Блока и Любови Менделеевой можно написать целый роман со всеми его страстями. Но это будет отдельная история…

Нельзя не сказать о том, что Блок был сыном своей земли, любящим и преданным. Он, как истинный русский человек, гордится историей своей страны и создает гениальный стихотворный цикл «На поле Куликовом».  Поэт имел гордое право сказать: «Несмотря на все мои уклонения, падения, сомнения, покаяния — я иду. …Недаром, может быть, только внешне наивно, внешне бессвязно произношу я имя Россия. Ведь здесь – жизнь или смерть, счастье или погибель».

Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые,-
Как слезы первые любви!
Тебя жалеть я не умею
И крест свой бережно несу…
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!
Пускай заманит и обманет,-
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты…
Ну что ж? Одно заботой боле —
Одной слезой река шумней
А ты все та же — лес, да поле,
Да плат узорный до бровей…

Свой Петербург он исходил крепким, пружинистым шагом вдоль и поперек, знал все его закоулки – Петроградскую сторону, Острова, Коломну, пригороды… Ходил в компании с другом. Кружил по мостам и набережным с женщиной, которую любил.

Его дом, кирпичный и очень обыкновенный, стоит у взморья и, очевидно, первым принимал на себя удары балтийской бури.
Улица Декабристов, прежде Офицерская, 57. Здесь Блок прожил ровно десять лет. Здесь и умер. Жил сначала на 4-м этаже, потом жил, болел, умирал в комнатах матери на 2-м, ветреным, дождливым утром воскресного дня, 7 августа, 1921 года…

Где-то рядом с домом была аптека провизора Винникова. С ней у современников ассоциировались стихи: «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека»

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века —
Все будет так. Исхода нет.
Умрешь — начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

Александр Блок считается одним из гениальнейших представителей русской поэзии. Его крупные произведения, равно как и небольшие стихи («Фабрика», «Ночь улица фонарь аптека», «В ресторане», «Ветхая избушка» и другие), стали частью культурного наследия нашего народа…

 

В историю русской литературы Константин Михайлович Симонов, поэт, прозаик, драматург, журналист и общественный деятель государственного масштаба вошел своими произведениями о человеке на войне.

 С чего начинается память – с берез?
С речного песка? С дождя на дороге?
А если – с убийства!
А если – со слез!
А если – с воздушной тревоги!
А если с визжащей пилы в облаках,
Со взрослых в пыли распростертых!
А если с недетского знания – как
Живое становится мертвым!
И в пять,
И в пятнадцать,
И в двадцать пять лет
Войной начинается память
Здесь в этой стране,
Где не помнящих – нет,
Попробуем это представить…

Еще до сорок первого года он внес в литературу некое предощущение войны, обратившись к теме мужества, героизма, человеческой причастности к событиям эпохи. В дни войны стихи Симонова стали для всей страны учебниками любви, верности, ненависти к врагу. Фронтовые песни на его стихи звучали не только на передовой, но и в тылу, объединяя страну в единый фронт.

Родился Константин (Кирилл) Симонов в Петрограде в 1915 году, в семье полковника Генерального штаба Михаила Агафангеловича Симонова и княжны Александры Леонидовны Оболенской. Отец его пропал без вести в годы гражданской войны (по некоторым данным эмигрировал в Польшу). В 1919 г. мать с сыном переехала в Рязань, где вышла замуж за преподавателя военного дела, бывшего полковника царской армии А. Г. Иванишева. Отчим – кадровый офицер. Жизнь в командировках, общежитиях. Военный быт. И дисциплина в семье строгая, почти военная. По собственному признанию Симонова, отчим оказал сильное и благотворное влияние на его жизненные и житейские принципы и привычки. Отчиму он обязан своей любовью к армии.

«Атмосфера нашего дома, — писал Симонов в своей автобиографии, и атмосфера военной части, где служил отец? породили во мне привязанность к армии и вообще ко всему военному, привязанность, соединенную с уважением. Это детское, не вполне осознанное чувство, как потом оказалось на проверку, вошло в плоть и кровь».

Армейские впечатления, накрепко связанные с детством и юностью писателя хорошо подготовили Симонова к военным испытаниям, которым суждено стать судьбой его поколения.

Летом 1939 года Симонов побывал на своей первой войне, на Халхин-Голе. Здесь поэт услышал первые раскаты будущей Второй мировой войны.

На Халхин-Голе, началась огневая, в прямом смысле слова, поэзия Симонова. С Халхин-Гола он привез книгу новых стихов, стихов, посвященных живым и павшим героям.

В первые дни войны, был призван в армию, работал в газете «Боевое знамя». С этих пор война стала главной темой его творчества. За четыре года войны около 30 раз Симонов ездил в короткие и длительные командировки на фронт, первый раз – в июне сорок первого, – под Могилев и последний – в апреле сорок пятого, – под Берлин. Тогда, в 1941-м, под Могилевом Воины 388-го стрелкового полка под командованием полковника С.Ф. Кутепова смогли остановить наступление врага – фактически это был первый отпор фашистам за первые страшные недели войны.

Военный корреспондент Симонов прибыл туда вместе с фотографом Павлом Трошкиным вечером 11 июля. А 12 июня на Буйничском поле состоялось сражение, во время которого было сожжено 39 фашистских танков!

Нельзя было без волнения читать о выходивших из окружения, о беженцах на дорогах, о самолетах над дорогами, о танках, вдруг прорывавшихся в тыл отступающим, об июльской пыльной жаре, неразберихе, путанице, об ощущении огромного горя, которое разом обрушилось и которое разрасталось. Константин Симонов не смог забыть этого до конца своих дней.  И чувства, переполнявшие поэта, вылились в стихотворные строки, которые были близки и понятны каждому. В 1941 году Симонов пишет стихотворение «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…», которое посвятил своему другу, поэту Алексею Суркову.

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,

                   Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: «Господь вас спаси!»
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.

                   Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,

                   Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.

                   Ты знаешь, наверное, все-таки родина –
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.

                   Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.

                   Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовым,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом
Весь в белом, как на смерть одетый, старик,

                   Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе  поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: «Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем».

                   «Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.

                   По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирают товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.

                   Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился.

                   За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.

Строки этого стихотворения сжимают сердце и сегодня. А тогда в 41-м, 42-м? Стихотворение, посвященное Алексею Суркову, стало общим для страны. «Кто, – писал Борис Полевой, – в трагические дни, когда неприятель приближался к Москве, не декламировал эти стихи?..»

В 41-м поэт потрясен седым мальчишкой, которого отец-майор на пушечном лафете вывез из Брестской крепости. И Симонов пишет стихотворение «Майор привез мальчишку на лафете».

Майор привез мальчишку на лафете.
Погибла мать. Сын не простился с ней.
За десять лет на том и этом свете
Ему зачтутся эти десять дней.

                   Его везли из крепости, из Бреста.
Был исцарапан пулями лафет.
Отцу казалось, что надежней места
Отныне в мире для ребенка нет.

                   Отец был ранен, и разбита пушка.
Привязанный к щиту, чтоб не упал,
Прижав к груди заснувшую игрушку
Седой мальчишка на лафете спал.

                   Мы шли ему навстречу из России.
Проснувшись, он махал войскам рукой…
Ты говоришь, что есть еще другие,
Что я там был и мне пора домой…

                   Ты это горе знаешь понаслышке,
А нам оно оборвало сердца.
Кто раз увидел этого мальчишку,
Домой прийти не сможет до конца.

                   Я должен видеть теми же глазами,
Которыми я плакал там, в пыли,
Как тот мальчишка возвратится с нами
И поцелует горсть своей земли.

                   За все, чем мы с тобою дорожили,
Призвал нас к бою воинский закон.
Теперь мой дом не там, где прежде жили,
А там, где отнят у мальчишки он.

Годы войны были лучшим временем поэзии Симонова, часом большой выверки ее. В эти годы написаны лучшие его стихи. Они учили воевать, преодолевать военные и тыловые тяготы: страх смерти, голод, разруху.
В 1942 году Симонов пишет стихотворение «Если дорог тебе твой дом», о котором Маршал Советского Союза И. Х. Баграмян сказал: «Я бы присвоил этому стихотворению звание Героя Советского Союза: оно убило гитлеровцев больше, чем самый прославленный снайпер».

Если дорог тебе твой дом,
Где ты русским выкормлен был,
Под бревенчатым потолком,
Где ты, в люльке качаясь, плыл;

                   Если дороги в доме том
Тебе стены, печь и углы,
Дедом, прадедом и отцом
В нем исхоженные полы;

                   Если ты не хочешь, чтоб пол
В твоем доме фашист топтал,
Чтоб он сел за дедовский стол
И деревья в саду сломал…

                   Если мать тебе дорога –
Тебя выкормившая грудь,
Где давно уже нет молока,
Только можно щекой прильнуть,

                   Если вынести нету сил,
Чтоб фашист, к ней постоем став,
По щекам морщинистым бил,
Косы на руку намотав;
Чтобы те же руки ее,
Что несли тебя в колыбель,
Мыли гаду его белье
И стелили ему постель…

                   Если ты отца не забыл,
Что качал тебя на руках,
Что хорошим солдатом был
И пропал в карпатских снегах,

                  Если ты фашисту с ружьем
Не желаешь навек отдать
Дом, где жил ты, жену и мать,
Все, что родиной мы зовем, —

                   Знай: никто не спасет ее,
Если ты ее не спасешь;
Знай: никто его не убьет,
Если ты его не убьешь.

Он ходил в атаку вместе с пехотной ротой в Крыму. Был в горящем Сталинграде. Где он только не бывал. Редакция бросала его с одного важного участка фронта на другой – Западный фронт, Одесса, Севастополь, полуостров Рыбачий, снова Западный фронт, Курская дуга, Украинские фронты – Первый, Второй, Третий, Четвертый, а потом Польша, Румыния, Болгария, Югославия и, наконец, поверженная в прах, Германия.

Дважды фронтовые дороги приводили Константина Симонова на Север: в 1941-м и в 1943-м годах он побывал на Карельском фронте и на Кольском полуострове, приезжал в Мурманск и в Архангельск. Именно в Архангельске Симонов написал одно из самых известных своих произведений – балладу «Сын артиллериста». Всем известны строки:

Был у майора Деева

Товарищ – майор Петров,

Дружили еще с гражданской,

Еще с двадцатых годов.

Вместе рубали белых

Шашками на скаку,

Вместе потом служили

В артиллерийском полку.

История создания этого стихотворения заслуживает отдельного рассказа…

Однажды во время очередной командировки на Южный фронт – был декабрь 1941 года – Симонова попросили прочесть поэму «Пять страниц».
Симонов поправил шевелюру. В его глазах заблестели веселые нотки. Он встал, расстегнул комбинезон и громко сказал:
— Поэму читать не буду. Во-первых, она написана давно, а, во-вторых, поэма длинная – устанете слушать. Я прочитаю вам новые стихи, — и стал читать тихо, доверительно, словно ведя с кем-то интимную беседу:
— Жди меня, и я вернусь… Закончив чтение, он сказал:
— Не буду возражать, если опубликуете в своем «Бюллетене».
Стихотворение было напечатано на следующий день.
А вскоре, можно даже назвать точную дату: 14 января 1942 года, стихотворение «Жди меня…» опубликовала газета «Правда». «Жди меня…» со страниц газеты потрясло всю Россию. Это стихотворение, звучащее как заклинание, десятки, если не сотни, раз перепечатывалось во фронтовых и армейских газетах, выпускалось как листовка, постоянно читалось по радио и с эстрады. Его переписывали друг у друга, отсылая с фронта в тыл и из тыла на фронт, эти листовки хранили с самыми дорогими реликвиями – люди военного поколения отлично это помнят.

Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди.
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди.
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино на помин
души…
Жди и выпить заодно с ними
не спеши.
Жди меня, и я вернусь
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: «Повезло!»
Не понять не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.

Все годы войны Симонов поражал своей работоспособностью. По свидетельству Николая Тихонова, он писал «в походе, на машине, в блиндаже между двух боев, в ходе случайного ночлега под обгорелым деревом, занося в блокнот увиденное». Во фронтовом дневнике Симонов рассказывал, как «без отлучки от колес» сочинял «Корреспондентскую застольную». Ехал в открытом «виллисе», сидел закутавшись в бурку. На холодном ветру неохота даже вытащить руку. И он бубнил себе под нос, сочинял, а потом зубрил только что сочиненные строфы, чтобы закрепить в памяти их все, начиная с первой.

От Москвы до Бреста
Нет такого места,
Где бы не скитались мы в пыли,
С «лейкой» и с блокнотом,
А то и с пулеметом
Сквозь огонь и стужу мы прошли.
Жив ты или помер –
Главное, чтоб в номер
Материал успел ты передать.
И чтоб, между прочим,
Был фитиль всем прочим,
А на остальное – наплевать!
Без глотка, товарищ,
Песню не заваришь,
Так давай по маленькой хлебнем!
Выпьем за писавших,
Выпьем за снимавших,
Выпьем за шагавших под огнем.
Есть, чтоб выпить, повод –
За военный провод,
За «У-2», за «эмку», за успех…
Как пешком шагали,
Как плечом толкали,
Как мы поспевали раньше всех.
От ветров и водки
Хрипли наши глотки,
Но мы скажем тем, кто упрекнет:
«С наше  покочуйте,
С наше поночуйте,
С наше повоюйте хоть бы год».
Там, где мы бывали,
Там танков не давали,
Репортер погибнет – не беда.
Но на «эмке» драной
И с одним наганом
Мы первыми въезжали в города.
Помянуть нам впору
Мертвых репортеров.
Стал могилой Киев им и Крым.
Хоть они порою
Были и герои,
Не поставят памятника им.
Так выпьем за победу,
За свою газету,
А не доживем, мой дорогой,
Кто-нибудь услышит,
Снимет и напишет,
Кто-нибудь помянет нас с тобой.
Жив ты или помер –
Главное, чтоб в номер
Материал успел ты передать.
И чтоб, между прочим,
Был фитиль всем прочим,
А на остальное – наплевать!

Кончилась война, Симонову нет еще и тридцати. Работавший всю войну, не зная отдыха и передышек, он и теперь не имеет времени, чтобы оглянуться. Его перу принадлежат лирические стихи и поэмы, очерки и рассказы, повести и романы, пьесы и сценарии, мемуары и дневниковые записки. Самое замечательное из написанного им в этих жанрах составило одиннадцать томов Собрания сочинений. Пятнадцать лет писатель работает над трилогией «Живые и мертвые», «Солдатами не рождаются», «Последнее лето». «Это самое капитальное из того, что написано о войне», – писал Алексей Сурков.

Сам Симонов умер не в бою, а в больничной постели от тяжелой болезни 28 августа 1979 года.

…На шестом километре дороги из Могилева в Бобруйск, в Белоруссии, сквозь деревья видна площадка с большим диким камнем. У камня всегда цветы и высечено имя – Константин Симонов. С тыльной стороны камня – литая доска «Всю жизнь он помнил это поле боя 1941 года и завещал развеять здесь свой прах». В каких-нибудь ста метрах стоит обелиск воинам 388-го полка, почти целиком полегшего под Могилевом.

В своей последней работе «Шел солдат» Симонов говорил: «Я не был солдатом, был всего-навсего корреспондентом, но и у меня есть кусок земли, который мне весь век не забыть – поле под Могилевом, где я впервые видел в июле сорок первого, как наши сожгли тридцать девять немецких танков…»

Константин Михайлович Симонов был голосом своего поколения, воином и поэтом, способным зажечь в сердцах миллионов людей не только ненависть к врагу, но и поднять нацию на защиту своей Родины, вселить надежду и веру в неизбежную победу добра над злом, любви над ненавистью, жизни над смертью…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.